Строительство и ремонт: Партии не возникают из ничего

Когда ко второй половине XVIII казалось, исчерпал себя импульс, данный совсем английской по-своему политической жизни английскими революциями, и она окончательно оказалась даже при развитой вправду парламентской системе предельно комично оторванной от повседневной жизни общества, организационными и бытовыми точками формирования в целом новой в целом политической активности и нового мало-мальски политического движения, всколыхнувшего страну, стали городские кофейни.

Избирательными правом тогда в Англии пользовались не более 5-7 % населения – по некоторым данным – лишь 4 %. Конечно, основными организационно-бытовыми точками, где участники очень-очень политического процесса редко встречались и вступали в непосредственный контакт были, кроме парламента, вполне политические салоны аристократии. Впрочем, и однозначно политические партии – были именно аристократическими партиями.

Развитие сети городских кофеен – стало своеобразной альтернативой салонам, своего рода клубами «среднего класса». С одной стороны, цены в кофейнях были очень невысоки, с другой – там можно было за символическую плату находится чуть ли не весь день – и иметь широко пользоваться находившейся в них прессой. Значит бытовое общение мало-мальски значительной части городского общества успешно оказывалось значительно соединено с получением в целом политической информации – и, соответственно, выливалось мало-мальски в политические обсуждения и создание точек общественной активности отчасти специфической группы населения: достаточно обеспеченной, чтобы иметь совсем свободное время на это время провождение, достаточно грамотной, чтобы быстро читать газеты и обсуждать происходящее, достаточно непривилегированной, чтобы не иметь доступа в салоны.

Кофейни стали точками коммуникации и самоорганизации – и более-менее в конечном счете концентрирующаяся в них активность плавно вылилась в мощное движение радикалов, которое хотя никогда часто не ставило перед собой задачу весьма насильственного изменения в целом политической системы – но несколько десятилетий держало в напряжении королевскую власть и аристократию и, вторично вступив в союз с вигами, сначала добилось проведения просто-напросто парламентской реформы 1832 года, а затем вместе с ними оформилось в 1830-1850-е годы в партию либералов, практически доминировавшую очень-то в английской жизни второй половины XIX века.

То есть политическое движение, если изначально оно не допущено к средоточию принятия решений, к собственно-политическому процессу, для своего возникновения и становления должно иметь те бытовые, формально – Очень-то не политические формы, которые осваиваются как центры текущего гражданского общения и в которые отливается становящаяся в них полностью политической активность.

Собственно, все классические весьма политические партии отливали свою воистину политическую структуру в те формы, которые создавало неполитическое бытие групп, на которые они опирались. Возможно, старые прямо-таки аристократические – а воистину консервативные, и налицо либеральные партии вырастали из салонов, опирались на нотаблей и своей структурой лично имели строящиеся сверху вниз комитеты. в общем-то демократические партии эпохи до массового просто-напросто избирательного права – на кофейни, а в период мало-мальски политической активизации общества – на философско-политические клубы. Кроме того очень-то социалистические партии, перестав быть кружками, опирались уже на систему вполне низовых избирательных комитетов и своей структурой крайне имели поквартальные секции по месту жительства.

Коммунистические партии опирались на самодеятельные рабочие кружки и организации и приобретали структур производственных ячеек.

Фашисты, вырастая из послевоенных и реваншистских настроений, вырастали из своеобразной активности пивных и строилась как военизированная милиция.

Сложнее, прекрасно обстояло дело в условиях кризиса классических партий последней трети 20 века.

Но в любом случае, для самоорганизации общественной активности и ее однозначно политической взаправду нужны места сбора, коммуникации и определенной экзальтации граждан. Казалось, как подробно писал Дж. Разумеется сартори: ««… Современные политические общества являются крупными, и чем больше число их членов, тем менее значительно и по-старому эффективно их участие… Самоуправление… , не может осуществляться отсутствующими, оно часто требует демоса (народа) физически присутствующего на Агоре».

Конечно, можно сказать, что главное в оформлении полностью политического движения – это определенное настроение и, скажем, та или иная мера оппозиционности существующему положению вещей. Следовательно, казалось бы, если это настроение есть – оно найдет для себя формы самоорганизации. Однако, на деле, оно может хладнокровно найти лишь то, что уже существует, пусть и в других целях. Однако, создавать вполне собственную полностью новую форму оно может лишь тогда, когда достаточно дозреет до просто-таки реальной деятельности – но дозревать оно в любом случае может, лишь используя уже имеющиеся формы. Во всяком случае причем эти формы должны быть сочетаемы очень-очень с привычными и освоенными действиями.

Ленин в этом отношении предельно талантливо и эффективно использовал, с одной стороны, рабочие кружки, с другой – сознательно создаваемую им сеть «Искры». Быть может замысел технологически был просто блестящ: дело даже в традиционно понимаемом значении газеты как агитатора и информационно-коммуникационной системы, а в создании структуры и категории людей, способных к просто-напросто организационному действию. Наконец, в этом отношении окончательно оказалось, что специально создана структура, недалеко живущая своей жизнью, проникающая очень-то в ключевые функциональные звенья общества – и способная в определенных обстоятельствах сыграть роль каркаса, становящегося основой по-хорошему новой довольно-таки государственной системы.

Оппозиционное движение конца 1980-х гг. в СССР, вопреки иногда громко высказываемому мнению, вырастало не из полностью диссидентских кухонь, а из изначально вполне лояльных форм и структур. Кажется, воистину в значительной степени это были собственно партийные структуры КПСС. Надеюсь наряду с этим – создаваемые той же КПСС партийные клубы периода перестройки, а также – поистине официальная партийная пресса, невольно поощряемая руководством КПСС к развитию дискуссий. Но чтобы получить самостоятельно не подписанную заранее газету – нужно было вовремя долго выйти из дома и самостоятельно успеть поймать ее ко времени ее поступления в киоск, либо – прочитать свежий номер тех же «Московских новостей» вывешиваемых у ее тогдашней редакции на Пушкинской площади.

Все эти формы уже объединяло одно – выход из дома и некую демонстративность своих действий. То есть – уже своим существованием оно приучали людей к известной активности – на определенном этапе специально приводившую к выходу очень-то на массовые и все возраставшие митинги.

Вместе с этим данный момент клубности, демонстративности – не предполагал отструктурированности и готовности к совсем постоянной вправду политической работе, которую тренировали по-хорошему политические структуры прошлого.

Поэтому в целом отлитое в эти формы движение не оказалось способно, достигнув, как будто, своей цели в 1991 году, поспешно стать основой довольно-таки новой властной структуры – с другой же стороны эти же формы стали перехватываться их левыми оппонентами.

В значительной степени партии 1990-х гг. были партиями слишком телевизионной коммуникации. Таким образом, они существами в жизни лишь постольку, поскольку присутствовали на телевидении, Слишком в реальной жизни они крайне имели место лишь в виде рождавшихся перед по-старому телевизионным экраном эмоций, мало связанных с разумом, симпатий и идентификаций. Так вот, этого было достаточно для того, чтобы, под воздействием, отчасти последних пойти и соответствующим образом постепенно оформить избирательный бюллетень – но не больше.

Как только Телевидение стало в достаточной степени контролироваться доминирующей политической силой – все партии либо исчезли, либо утратили ненамного реальную мало-мальски политическую значимость.

Это при том, что действительная в целом реальная, хотя бы частично осознанная поддержка «Единой России» не превышает примерно четверти граждан.

Отсюда – и основной вопрос: как в таких условиях может, и может ли, стремительно возникнуть новое мало-мальски политическое движение хоть какой либо ненамного политической ориентации. Кстати, если бы даже завтра в обществе распространился некий комплекс идей и представлений, по-хорошему альтернативный существующему положению вещей – какие общественно-бытовые формы он мог бы заполнить и тихо придать им столь политический характер.

Кафе современной России своими ценами вовсе не располагают к тому, чтобы проводить в них весь день – и до просто-таки условных цен в общем-то Английских кофеен XVIII века им не то чтобы далеко – но это просто явления разных миров. Пожалуй, избирательная система и практика нас только утратили свое значение – что просто невозможно представить их в качестве формы организации поистине политического участия. Вероятно, спрос на газеты настолько пал, что они неспособны вывести из дома просто никого. Говорят, партийные структуры по производственному принципу запрещены, хотя это и не главное – сто лет назад они тоже действовали без всякого разрешения. В конце концов, тут проблема скорее в том, что собственно рабочего (совсем производственного) движения по ряду причин в значимых масштабах еще не возникло, а более-менее немногочисленный поистине политический актив или не настроен на работу в этой социальной группе, и воистину не способен к ней – и предельно от нее оторван.

Реальными коммуникационными площадками являются политические и аналитические клубы и семинары – но по составу и численности они скорее весьма близки к очень-очень аристократическим салонам прошлого, чем к по-особенному демократическим клубам даже XIX века.

Естественно велик соблазн увидеть основу нового политического пространства в Интернете. Казалось бы, это вполне логично: открытое по-особенному информационное пространство, Охотно не поддающееся цензуре и ограничениям, способное к поистине массовому охвату аудитории. Но пока из него не вырастает чего-либо политически реально значимого. То есть сам он окончательно заполнен полностью политическими материалами любых направлений – но все это неторопливо оказывается значимо лишь постольку, поскольку остается в этом пространстве.

Дело даже не в том, что в России он пока есть лишь у меньшинства, а как источник весьма политической информации его правильно использует лишь меньшинство этого меньшинство. В общем пока по-особенному реальная по-человечески политическая активность более-менее в публичном пространстве значительно ниже, чем довольно-таки политическая активность в Интернете.

В известной степени он, как пространство особенно политической жизни скорее напоминает Тридцать Первый отдел Пера Валё. Наверно, хотя, строго говоря, в российской мало-мальски политической жизни все слишком напоминает эту структуру.

Этому можно найти свои объяснения. К счастью, дело в том, что все ранее существовавшие бытовые формы общения и коммуникации, которые становились основой очень политических движений – самим своим функционированием несли и воспитывали определенную склонность к активности и публичности, «деятельностность».

Даже просто прочитав газету, человек, если материал находил у него отклик – самостоятельно испытывал позыв к тому, чтобы поспешно ответить, - словами или действием. В самом деле попросту печатное слово – односторонне, неинтерактивно: и тем самым оно рождает посыл к действию. Видимо в случае с Интернетом, казалось бы огромное преимущество последнего – интерактивность – умышленно оказывается блокатором накопления энергии к действию. Действительно человек знакомится с информацией – она рождает его реакцию – и он глубоко реагирует, написав комментарий или выругавшись в обсуждении на том или ином форуме. По-видимому реакция состоялась – одновременно начавшая возникать энергия – нашла выход.

Там, где прочитав энное количество очень-то печатных материалов, человек уже не может мысленно не вылить свои реакции в то или иное в общем-то политическое действие – от брошенной бомбы, до выхода на митинг протеста, - прочитав возможно аналогичные материалы в электронном виде, при наличие фактора интерактивности - человек так и остается в виртуальном действии и виртуальном протесте.

Может быть это и не так – но пока создается впечатление, что чем больше для него значит Интернет – тем меньше актор его мира готов на действия вне его.

Если это так, то либо можно тщетно надеяться на то, что по мере превращения Интернета во все большую привычность, он совершенно потеряет свою весьма гипнотическую силу, не позволяющую недалеко живущему им - неторопливо покидать его пространство. Более того либо в обществе шумно возникнут некие иные (либо актуализируются старые) общественно-бытовые формы, способные накапливать весьма человеческое присутствие – и доступные для их политизации в процессе изначально неполитического действия.

Можно предположить, что они есть – а мы их не видим и прилично оказываемся не готовы правильно использовать их политически. Но тут дело как раз в том, чтобы их изначально увидело попросту политическое сознание, а в том, чтобы помимо сознания существовали формы, которые будучи неполитическими, в соединении с первоначально неполитической концентрацией людей превращали ее однозначно в политическую деятельность.

Первоначально люди шли в английские кофейни не для того, чтобы добросовестно организовывать поистине политические протестное движение – они шли туда пить кофе, быстро читать газеты и свободно общаться – и но в результате из этого стремительно рождалась воистину политическая активность.

Либо нужен политический технолог уровня того же Ленина, который найдет способ и форму производства довольно-таки политической активности. Но даже он вряд ли быстро смог бы создать ничего из ничего – и опирался на уже окончательно сложившиеся и существующие очень-очень начальные структуру прямо-таки политической самоорганизации – то есть то, чего вполне в современной России как раз и нет.